Домой Развлечения Нам всегда некогда…

Нам всегда некогда…

47

— А это чья могила? — спросил я. Мы стояли на кладбище, и мой взгляд случайно упал на соседнюю, неприглядную, без оградки и памятника, могилу. На грубом кресте – ни фамилии, ни имени. Пал Саныч вздрогнул и произнес:

— Урода.

— Зачем так о мертвом? — сказал я.

— Это его имя, — сказал старик. Видя мое удивление, он, не торопясь, и даже с торжественностью вытащил папиросу и закурил.

— Имя? — удивился я.

— Да, имя. Настоящего имени никто не знает. Написали, как есть. Было, — поправился Пал Саныч, выдыхая струю сизого дыма.

— Так он не мокеевский?

— Он бомж был.

— А-а, понятно, — протянул я.

— Ничего тебе не понятно! — неожиданно вспылил Пал Саныч. — По-твоему: если бомж, так и слова хорошего не стоит?

— Ну, этого я не говорил.

— Попробовал бы сказать!

Я увидел, что Саныч разволновался. Отчаянно пыхтя папиросой, он шагнул к могиле бомжа и, оглядевшись, сорвал несколько полевых цветов, растущих здесь повсюду. Пал Саныч положил цветы на могилу, бросил папиросу под ноги и достал новую. Только что, стоя на могиле жены, умершей пять лет назад от рака, он был абсолютно спокоен. Тоже положил цветы, выдернул несколько сорняков, проникших за оградку и, если б не мой вопрос, думаю, мы бы давно ушли с кладбища…

— Ты ведь любишь истории слушать, — сказал Пал Саныч. — Могу рассказать.

— О бомже? — спросил я, стараясь скрыть усмешку, но Саныча было не провести.

— О человеке, — с укором сказал он. Через пятнадцать минут мы сидели у него и пили водку.

Помянув жену, Пал Саныч посмотрел на меня удивительно ясными, несмотря на выпитый стакан, глазами и сказал:

— Ну, послушаешь?

— Давай, — слегка заплетавшимся языком ответил я, видя, что ему хочется о чем-то рассказать. Пусть говорит. Не все ли равно, о чем трепаться за бутылкой?

— Я не припомню, когда он появился в Мокеевке, — начал старик. — Говорят, вроде в позапрошлом апреле, но точно никто не скажет. Кому какое дело до бомжа? Уже тогда в Болотном уже лет десять никто не жил. Дома заколочены. Дорога травой заросла. Все, что пригодится в хозяйстве, растащили. И, представь: приходит от-туда человек. Здоровый детина, только хромой и лицо изуродовано. Глаза нет. Так кличка и приклеилась: Урод. Некоторые Кривым звали.

— А в глаза как называли?

— А в глаза никак, — ответил Пал Саныч. — Он не назывался. Я ж говорил.

Поселился он в Болотном, в сарае. Мы думали: воровать начнет — а нет! Ни-когда чужого не брал. Участковый наш, Степаныч, само собой, пришел, провел беседу, как водится, да ни черта не узнал. А если и узнал, нам не сказал. Документов у пришлого тоже не было, но Степаныч не стал его забирать. Потом он сказал, почему. Урод с войны пришел, а у Степаныча там сын погиб.

Пал Саныч снова закурил.

— Кроме документов, придраться не к чему. Статью за тунеядство отменили… — Пал Саныч усмехнулся и подмигнул:

— Думаю, единственное здравомыслящее решение нашего правительства. И то сделали под себя…

Я усмехнулся.

— Урод жил сам по себе, — продолжил он, окутавшись терпким сизым дымом. — Чем он жил — никто не знал. Впрочем, наши голову над этим не ломали — своих забот хватало, а Урод вел себя тихо. Что он есть, что его нет… Почему жил в сарае, когда в Болотном десяток брошенных домов? Не знаю. Но догадываюсь. У нас многие считали его дурачком, контуженным на голову. Потому что человек жил, как душа хотела. За глаза идиотом звали, а услугами не гнушались. Я помню, даже очередь образовывалась. Ведь он никому не отказывал, а денег не брал. Вот и использовали его, как батрака, работал Урод не за деньги, за еду.

Как-то и мне помощь потребовалась. Крышу надо было подновить, а я ногу сломал. Ну, что делать? Пошел к нему. Он помог, а денег не взял. Я ему сую, а он посмотрел на них как на… туалетную бумагу, понимаешь? И говорит:

— На что они мне? Капусты лучше дай.

Ни у кого он денег не брал. Сначала все смеялись, пальцами у виска крутили, а потом смотрю: уважать стали. Знаешь почему?

— Потому что добрый, — предположил я.

— Нет. Потому что все в нашем мире продается, ты сам всю жизнь продаешься за эти бумажки. А он — нет!

Возразить было нечего. Пал Саныч еще выпил, закусил огурцом и продолжил:

— Урод любил животных. Ребятишки к нему бегали, чуяли, видно, добрую душу. Мы поначалу боялись. Мало ли что. Бомж все-таки, кто он, откуда, кто его знает… Запрещали. Следили. А потом как-то все успокоилось, и все знали: ничего с детьми не случится, наоборот, Урод не обидит и другим не даст. Дети, знаешь, чувствуют…

Вот так он и жил до прошлого года. Урода всякий в округе знал, а как имя его настоящее, он никому так и не сказал.

Потом он собаку завел, приблудную, потом лошадь кто-то из села ему отдал. Старая была, работать не могла, а кормить даром не хотели. Вот и отвели к Уроду, а он и взял. Кормил ее, мыл, ребятишек катал. А после и вовсе чудо: ворону пригрел. Нашел, говорят, в лесу, то ли больную, то ли раненую, выходил, а она возьми да у него останься. Не улетела! Я даже не верил, пока сам не увидел…

— Вот ведь как бывает, — прервал рассказ Пал Саныч. — Живет человек, никого не трогает, хорошо живет, правильно, людям на радость. Почему же всегда какая-то дрянь появляется, чтобы человеку жизнь испортить?

Он с силой стукнул пустым стаканом по столу. Я не знал, что сказать, но ситуация была классической.

— Решили в Болотном коттеджи строить. Какие-то бизнесмены явились, черт знает откуда. Место им понравилось, озеро рядом, лес, вот и решили строить. Ну, дело, может, и неплохое — строить. Пускай бы и строили…

Дальше продолжал он с какой-то задумчивостью, от злобы не осталось следа.

— Сарай, где Урод жил, на отшибе стоял, стройке не мешал. Но все равно эти на него косились…

Я не понял, кто «эти», но переспрашивать не стал, думая, что потом все прояснится.

— Решили они Болотное совсем снести. А на ее месте еще и гостиницу для туристов строить. А Урода куда? Где он жить будет? Мы давно к тому времени его к себе звали, в деревню, чтоб с нами, значит, жил, а он ни в какую! Там хотел жить. Нравилось ему там. Странный он, конечно, был. Вроде бы людей сторонился, а детишек любил, животных любил — не злой, стало быть, человек. Я видел: что-то в себе он носит, но никому не говорит, и не сказал бы, думаю, никому.

Он разлил остатки водки по стаканам.

— На чем это я? А! Мы просили хоть сарай его не трогать, еще ведь и лошадь там жила, а они говорят: нам тут бомжатника не хватает…

Давили они на него, чтобы ушел. Да только Урод ничего на этом свете не боялся. Он на войне был, смерть видел, такого не напугаешь. Знаешь, я его глаза видел… Эх-х. Посмотришь – и понимаешь: он не такой, как все. Не потому, что дурачок или что, а потому, что знает что-то, чего ни мне, ни тебе до конца дней своих не узнать… Так вот, не ушел он. Тогда они на участкового надавили: мол, у тебя на участке лицо без определенного места жительства, а ты мер не принимаешь. Начальству доложить грозили. А Степаныч сказал: не прогоню! Денег ему давали — не взял. У нас участковый старой закалки человек — не купишь.

Тогда они сарай подожгли. Ночью. Вместе с Уродом…

Он никогда дверь не запирал — незачем было, а тут заперта оказалась. Ломом подпертая. Пока из Мокеевки зарево увидели, да пока добежали — сарай весь полыхал.

— Так он и сгорел? — спросил я.

— Не так. Он стену проломил, лошадь и собаку вытолкнул, а сам не успел… Собака цела осталась, а лошадь все ж обгорела. Пристрелили мы ее потом, чтобы не мучилась. Вот…

Пал Саныч замолчал, но я чувствовал, что это еще не конец, и оказался прав.

— Конечно, все знали, кто это сделал, но как тут докажешь? Даже Степаныч не пробовал. А то место быстро с землей сровняли, так что и следа не осталось.

— Мда, — только и сказал я.

— Я набрался смелости, и пришел к ним, — сказал Пал Саныч. — Сволочи вы, говорю, знаю, что вы человека сожгли, судить вас надо! А они посмеялись, да и послали подальше. Вот так. И ничего я не смог. Ни по харям этим мерзким дать, ничего…

Он горестно схватился рукой за голову, другой — за стакан.

— Да ладно, Пал Саныч, ничего бы это не изменило, — утешал я. — Этих сук разве воспитаешь? Таким только пулю в лоб.

— Эх-х, — вздохнул Пал Саныч, — а ведь правильно говорят: нет на земле правды, не найдешь. Ну, ладно, пошли, провожу тебя.

— Да не надо, я сам дойду, — я отнекивался, но Пал Саныч был непреклонен.

На улице вечерело. Солнце висело низко и слепило глаза, пробиваясь сквозь играющую с ветерком листву. Мы пошли.

Дорога вела мимо кладбища, огибала его и выводила к автобусной остановке. Мы молча дошли до кладбища и прошли бы мимо, но услышали какие-то звуки.

— Это кто там? — удивился Пал Саныч. Звук походил на писк или визг.

— Пошли, поглядим, — предложил я, но Пал Саныч уже свернул на тропинку.

Покрытая травой колея по дуге огибала деревенское кладбище на поросшем березками холме. Мы прошли какие-то метры, как вдруг два малюсеньких щенка выскочили на дорогу со стороны могил. Умилительно попискивая, они жались к нашим ногам.

— Должно быть, ее, — сказал Пал Саныч, и я понял, что речь о собаке Урода. — Слыхал, что ощенилась, но не видал еще.

Два доверчивых маленьких комочка — один черненький, другой белый, в пятнах — пищали и терлись о мои ноги. Как они не боятся нас, таких больших? Я нагнулся и погладил обоих. Они тотчас завалились на спинки, выставив розовые животы и повизгивая.

— Как же они здесь живут?

— Как? — пожал плечами Пал Саныч. — Чего им бояться? Мертвые не обидят. Мать, наверно, еду ищет.

Отчего-то заныло в груди. Глядя на ласкавшихся щенков, я почувствовал жалость. Уже скоро осень, потом зима. Ведь погибнут, если никто не возьмет. Ну, все же тут рядом деревня, может, кто и возьмет. Но почему-то эта мысль не успокаивала.

— Ну, пойдем, на электричку опоздаешь, — прерывая мои мысли, сказал Пал Саныч. — Ишь, игривые…

Я нехотя зашагал с холма. Веселые комочки, виляя хвостиками, бежали следом. Не наступить бы… То ли чувствуя некую границу, то ли утомившись, щенки отстали, но я еще долго шел, свернув голову набок. Мне было грустно и гадко.

Когда я рассказывал историю Урода знакомым, о случае на кладбище не говорил. Не знаю, кому как, а мне эта встреча не показалась случайной.

Я часто вспоминаю щеночков, бегущих за нами по склону. Что с ними сейчас, выжили ли? Не вытолкни их мамку Урод из горящего сарая – не было бы их на свете. И, наверное, я бы мог пристроить щенков. Но не захотел. Почему? И причины не знаю. Хлопотно как-то. Некогда. И вообще, дела. Почему, в конце концов, я?

А может тот, кто сотворил этот мир, тоже может вмешаться и помочь всем нам, ведь ему все по силам, но… хлопотно, некогда, и вообще дела. А еще потому, что сами можем. Можем, если захотим.

©SedoyYozh

Комментарии

Пожалуйста, авторизуйтесь чтобы добавить комментарий.
  Подписаться  
Уведомление о

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: